эпизод 20: Ореховые глаза

У нее были ореховые глаза. Мне было чуть за тридцать, и там, откуда я родом, голубые глаза — редкость, а ореховые, можно сказать, невидаль. Я часто оказывался за пределами своего темноглазого мира и встречал довольно много людей голубоглазых. Но я никогда прежде не видывал ореховых глаз — того оттенка золотистого оливково-зелено-бурого, что меняют цвет в зависимости от освещения. Я сосредоточенно смотрел в ее ореховые глаза. «Что с ними такое?», — думал я. Они завораживали, их взгляда не избежать, невозможно в них не глядеть. Иногда занавесь ее густых черных волос на миг падала вперед, и ее ореховые глаза делались еще интереснее. Порой, когда она привольно натягивала шарф на нос и рот и смотрела на меня, мне были видны только эти карие глаза. Я изучал и ту, и другую радужки, вполне осознавая, до чего я неучтив и непочтителен, но ничего не мог с собою поделать. Не думаю, что она была против, потому что продолжала навещать меня почти каждый день.

Она рассказала, что только что закончила колледж, и ее отец, высокопоставленный иранский политик, позволил ей, прежде чем она остепенится, отправиться на год в путешествие. Она выбрала Индию и Непал, потому что их цивилизации были такими же древними, как и ее. В то время все мое знание об Иране сводилось к голливудскому фильму «Только не без моей дочери», с Салли Филд в главной роли, который только усилил мои значительные предрассудки против исламского мира и укрепил убежденность в том, что Аятолла Хомейни злодей.

Девушку, должно быть, мое экзотическое происхождение интриговало не меньше, чем меня — ее карие глаза. Она никогда раньше не встречала наполовину тибетца, на половину бутанца — выходца из Гималаев, но в отличие от тех, кто посещал мне ради буддистских наставлений, она не задала ни единого вопроса о буддизме. Теперь же, если вдуматься, я понимаю, что она вообще ни о чем меня не спрашивала, хотя казалось, что из философских разговоров, которые я вел с остальными гостями, она впитывает каждое слово. До сих пор я помню сильный запах ее духов, остававшийся в комнате еще долго после ее ухода. Я спросил об этом своих персидских друзей, и они рассказали, что это был редкий и дорогой аромат уд, который столетиями носили состоятельные персидские женщины.

Я начал ждать ее посещений. Если она опаздывала, во мне росло беспокойство. Мое влечение в тот момент было больше, чем просто восхищение ореховыми глазами, но я не признавался в подобных чувствах — даже самому себе. Ее персидское происхождение только придавало ей больше привлекательности.

В день, когда она уезжала в Иран, мы встретились в кофейне, чтобы проститься. Она торопливо написала свой адрес на бумажной салфетке и вручила его мне. «Будем на связи», — сказала она и ушла, не оглянувшись. В те дни оставаться на связи можно было, лишь имея домашний адрес человека, а также номер домашнего — то есть проводного — телефона. Поколениям «Зи» и «Альфа» такое даже трудно представить.

31 августа 1996 года, когда самолет из Кувейта начал посадку в тегеранский Международный аэропорт имени Имама Хомейни, я заметил снег на вершинах гор Эльборз. Я удивился. Место, которое я знал тогда, как Ближний Восток, а позже выяснил, что это Западная Азия, известно своим жарким и сухим климатом в летние месяцы. Я не ожидал снега. Служба иммиграции держала меня значительно дольше других, потому что ни один из ее служащих не слыхал о Бутане. Был ли я первым бутанским туристом, приземлившимся в Тегеране?

Я предвкушал это путешествие в незнакомую страну, где мне было нечего делать. Духовно меня тут особо ничего не интересовало, разве что расплывчатые отсылки моих тибетских учителей к визиту Гесара, царя из Линга, который, по преданию, случился еще в те времена, когда Иран был частью древней Персии. Мой интерес в личном посещении Ирана оказался подстегнут ранее в тот же год в Лондоне, где я должен был вроде как изучать английский. На самом же деле я кочевал по кинотеатрам Вест-Энда и Южного берега, погружаясь в «движущиеся картинки» всех возможных обнаруженных мною стилей. Примерно в то время я впервые наткнулся на чудесный фильм Мохсена Макмальбафа «Габбех».

В передвижном шатре на фоне прекрасных иранских лугов пожилой человек поднимает правую руку и указывает на небо. «Что это за цвет?» — спрашивает он у целого класса увлеченных, рьяных детей. «Синий», — отвечают они. Учитель опускает руку, и мы видим, что она одного цвета с небом — персидского синего, и этот оттенок с тех пор живет в моей памяти. Я начал искать другие иранские фильмы и обнаружил «Вкус вишни» Аббаса Киаростами и «Дети неба» Маджида Маджиди, оба — подлинные сокровища. Тогда мне даже в голову не пришло, что страна, способная производить такие простые, но в то же время глубокие фильмы, должно быть, вполне развита культурно.

Возле аэропорта вдоль дороги выстроилась колонна машин, ни одна из них — не официальное такси. Водители машин окружили меня и принялись состязаться за сделку со мной. Со слов моих персидских друзей, эти неофициальные таксисты были обыкновенными людьми, которые просто пытаются свести концы с концами. Без всякой особой причины я выбрал крупного мужчину средних лет, водителя «волги» цвета сливок. Иранцы — народ красноречивый, и, подобно индийцам, любят поговорить. Я не возражал. Мой водитель рассказал мне все о своем городе и его истории, я с удовольствием его слушал. Пока он говорил, мне постепенно стало ясно, что у него была докторская степень, но не могу вспомнить, в каком предмете.

После Кувейта с его гигантскими мраморными особняками, современными небоскребами и роскошными отелями, воплощенного общества нуворишей, Иран оказался совершенно другим. Больше напоминал Индию, нежели арабские страны, он был уж во всяком случае еще менее развит. По дороге в гостиницу мой водитель уговорил меня сделать остановку и освежиться. Меню в ресторане, куда он меня привел, было неожиданным. Куда бы я ни смотрел, я видел знакомую еду, включая огромные, больше обычного нааны и кебабы, которые, как я думал, были национальными индийскими блюдами. «Нет-нет, — сказал мой водитель, — Индия привезла все эти блюда из Ирана».  Официант принес мне чай, подававшийся с куском леденцового сахара. «Положите сахар в рот, — объяснил мне официант, — и держите на языке, пока прихлебываете чай».

К тому времени, когда мой словоохотливый пузатый водитель привез меня в гостиницу, он успел меня к себе вполне расположить. Я расплатился, а он предложил провезти меня с экскурсией, и я нанял его на все время пребывания. Он доставил меня ко всем основным туристическим местам, включая развалины Персеполиса, которые, по его словам, были построены Дарием Великим во времена Будды. Мировая история не входила в образовательную программу Колледжа Сакья, поэтому могущество и достижения Древней Персии потрясли меня.

Самым привлекательным для меня в Тегеране стал его изумительный базар, Базар-э-Бозорг.  Само здание великолепно, а в его лавках, изысканно предлагавших товары, открывались завораживающие виды и расточались ароматы — специй, еды, духов и благовоний. Мои тибетские друзья рассказали мне, что бирюза наилучшего качества происходит из Ирана, — корона Будды Джово, говорят, инкрустирована иранской бирюзой, — и что иранский шафран не имеет себе равных. Благодаря киноленте «Габбех» я очутился в магазине ковров. Пока я осматривался, продавец увидел, что мой взгляд возвращается к одному и тому же ковру, и начал торг. Довольно робко я заметил, что у меня не хватает наличных. Цена у ковра очень разумная, сказал я, но у меня с собой недостаточно денег.

«Сэр, вы должны были мне об этом сказать. Это вовсе не беда. Я отправлю ковер вам на дом, и вы заплатите мне когда сможете», — сказал продавец, обрадовавшись, что он за меня все уладил. Мой скептический ум поздравил этого проницательного персидского дельца за его замечательный подход. Ковер я купил, но совесть моя не позволяла мне покинуть магазин, не внеся аванса.

«Совсем не обязательно, уважаемый сэр, совсем не обязательно», — сказал продавец. Но я настаивал, обещая выплатить оставшееся сразу по возвращении в Индию. Два месяца спустя ковер был доставлен ко мне домой.

Самыми захватывающими местами в Тегеране были книжные магазины. Очевидно, подавляющее большинство томов были на фарси, урду и так далее, но зачастую в них где-то в глубине случалась и англоязычная секция. Впрочем, вместо книг я обнаружил там стопки отксеренных страниц. Почему — не знаю. Возможно, изданные книги были запрещены или ввозить было слишком дорого. Те ксерокопии меня заинтриговали, и я, наткнувшись на «Снежную страну» в английском переводе, был безмерно тронут теми испытаниями, какие пришлось вынести этому иранскому торговцу книг, чтобы заполучить текст одной из моих любимых книг.

Я попросил моего водителя отвезти меня в Исфахан, это в пяти часах езды на юг от Тегерана. Он говорил на протяжении всего путешествия, останавливаясь только, когда я задремывал. Все, что он рассказывал, было мне интересно.

«Американцы очень умны, — сказал он. — Когда у арабов полны животы, они не могут думать. Когда у персов животы пусты, они не могут думать. Американцы заботятся о том, чтобы у арабов было вдоволь еды, а персы всегда оставались голодными. Американцы очень умны».

Встретился ли я с той девушкой с ореховыми очами? Нет, не встретился. После того, как она покинула кофейню тем невыносимо жарким днем, я отправил ей открытку, но девушка мне не ответила. В Иране ореховоглазых девушек и юношей мне повстречалось множество. И каждый раз мелькал у меня в уме ее образ.

За свою жизнь я посетил три страны, которые кардинально изменили мои предубеждения, Иран — одна из них. Когда бы люди ни рассуждали об иранском режиме и до чего скверно он обращается со своим народом, мой ум человека, рожденного под созвездием Близнецов, вспоминает зверства, совершенные американцами, британцами и их союзниками. Каково было б англоязычным нациям, если бы к ним вторглась более могущественная и жадная страна? Как бы они ответили, если бы затем эта страна выкачала из них все природные ресурсы? Как бы ответили на введение жестких ограничений на ввоз? Оставались бы по-прежнему столь же самодовольными насчет закона, порядка и прав человека, если бы сами были преследуемы и подавлены?

Я задаюсь вопросом, стои́т ли по-прежнему мечеть Шейха Лотфаллы? Удалось ли тегеранскому Базар-э-Бозорг устоять в бомбежку? И как там девушка с ореховыми глазами.